МУЗПРОСВЕТ
Наверх

Зависимость от музыки | Амели

Как-то я был приглашен нанести визит Амели; она живет в Бонне, ей тридцать пять, мне показалось, что она имеет отношение к юриспруденции, потом я узнал, что Амели реставратор мебели.

Ее квартира была обставлена, что называется, «со вкусом»: мебель под старину, портьеры на окнах, зеркала и гравюры на стенах, резные каменные чушки на полу и под потолком. Посреди кухни (если этот полузал можно прозаически назвать кухней) стоял мраморный стол, ножки у него были из тонкого дерева. Над камином зеркало в резной золоченой оправе, перед зеркалом искусственные красные цветы, смешанные с настоящими зелеными листьями.

Сидим мы небольшой компанией вокруг стола, пьем легкое пиво прямо из бутылок, обсуждаем живопись, висящую на стенах. Но в тишине разговор провисает, руками не машется, горлом не кричится. Нужна музыка.

Завести радио? Да ну, бред.

Хозяйка, извинившись за свой вкус, удалилась в гостиную и врубила на полную мощность британскую группу Verve. К песне этак третьей стало ясно, что слушать это больше нельзя. Амели растерянно предложила мне кинуть взор на ее фонотеку и завести все, что мне приглянется. При взгляде на собрание компакт-дисков, я вздрогнул: на двух полочках — максимум штук тридцать CD. Гендель, Эрик Клэптон, Spin Doctors (тут я подумал, что наша хозяйка году в 1993-м ыла, наверное, влюблена)… и наконец, Creedence Clearwater Revival! «Suzy Q»!!! Когда я, гордый тем, что нашел выход из безвыходной ситуации, вернулся на кухню, Амели посмотрела на меня очень странно. Оказывается, она слушает этот невыносимый компакт-диск второй раз в жизни. В первый раз много лет назад у нее в коллекции его нашли тоже какие-то русские гости. «Наверное, Creedence — это русская группа», — улыбнулась она. Когда сборник Creedence доиграл до конца, вторым CD, выбранным мной, оказался альбом Sisters Of Mercy.

Тут наступил вечер, Амели стала напрягаться, что от «This Corrosion», которую я ко всеобщей радости поставил на бесконечный повтор, взбудоражатся соседи, и мы компанией пошли в пивную Pawlow, где играл какой-то фанк-рок, противный не столько оттого, что он сам по себе был противным, но оттого, что он был негромким.

А я впал в задумчивое состояние духа.

С одной стороны, я не понимал, как такая следящая за собой, своим помещением, знакомствами и занятиями дама, как Амели, может практически не иметь компакт-дисков (отсутствие книг меня нисколько не смутило): три-четыре сотни компактов кажутся мне прожиточным минимумом, в эпоху mp3 столько альбомов загружается из интернета, наверное, за месяц-другой.

Но с другой стороны, мне было ужасно неудобно за себя: ну чего я привязался к человеку? Какую музыку я бы ожидал увидеть или хотя бы был бы рад послушать? Этого я тоже не знал.

Конечно, я тут же предположил, что к богемному обществу, обсуждающему недопорнографическую наивную живопись огромных форматов, висящую на лимонно-желтых стенах, подошел бы, скажем, «Kind Of Blue» Майлса Дэвиса. Или какой-нибудь Джеймс Браун года этак 1972-го.

Или регги? Ну, если регги, то Марша Гриффит или Пабло Огастус.

Или же, учитывая некоторую китчевость вкусов хозяйки, ранний Queen? Нет, Queen — опять русская группа, тогда Билл Уизерс, но не студийный, а «Концерт в Карнеги-холле», на нем даже его «There’s No Sunshine When She’s Gone» звучит выносимо: с одной стороны, вполне узнаваемо, а с другой — без долбежки и принудиловки, без студийной расфасовки.

Да-да, слегка китчевый поп, но искренно сделанный, живой и не очень намозоливший уши. Эх, да почти все, что ни возьми, подошло бы.

А неудобно мне при всем этом размышлении было оттого, что я вдруг понял, что нормальный человек всей этой еще вполне мэйнстримной музыки знать не может и не должен, это лишь для меня важно, что там играет, на какой аппаратуре и на какой громкости. А также, что в музыке происходит, то есть за чем именно музыка заставляет следить в себе. И вдруг я встречаю кого-то, для кого все это не существует, отменено. И по количеству того, что отменено, я почувствовал, какой же я все-таки монстр меломанства.