МУЗПРОСВЕТ
Наверх

Аутентичность (продолжение)

Ответить на вопрос «Что такое аутентичность?» непросто. Как правило, говорят об отсутствии аутентичности. Пиком неаутентичности можно считать WWF-шоу, поединки реслинга. Ре-слеры не просто изображают драку и сильные чувства (как правило, злобу, ярость и гордость), но изображают настолько гипертрофированно, что ни о каком правдоподобии речи уже не идет. Глянцевые журналы, вообще вся эстетика гламура, комеди-шоу и мыльные оперы, рок-концерты, самозабвенные, захваченные приливом чувств музыканты, взвинченные молодые псевдопанки, сально-циничные рэперы, якобы прекрасно знающие, как устроена жизнь на самом деле, яппи-карьеристы-бизнесмены-менеджеры-политики — все они участники WWF-шоу.

Музыка из компьютера и семплера плоха тем, что она получается у всех одинаковой, впрочем, как и инди-рок. За музыкой не видно живого человека. Музыка посредственна потому что она неоригинальна. Но что значит «неоригинальна»? Это значит, она не укоренена в душе настоящего художника, она получилась путем копирования, перерисовывания, подражания, за ней ничего не стоит.

Чем плоха коммерческая музыка? Вовсе не тем, что кто-то хочет заработать денег, а тем, что коммерческая музыка моментально обнаруживает свое второе дно, ни к музыке, ни к автору отношения не имеющее, за музыкой стоит желание продать абы какой хлам неважно кому. Иными словами, за музыкой стоит не то, что должно стоять.

Массовая культура давит прессом неаутентичности. Прессом аутентичности она давит тоже. Молодому поколению навязывается представление о том, как себя ведет нормальный молодой человек сегодня, что для человека естественно, а что нет.

Дирк фон Ловтцов (фронтмэн немецкой инди-группы Tocotronic): «Я не сомневаюсь, что сегодня востребована вполне определенная форма обнажения личности. В этом видится максимально возможная аутентичность, когда кто-то все время показывает, каков он на самом деле, и говорит о своих чувствах, переживаниях и тому подобном. Мне кажется, что люди слишком легко позволяют собой манипулировать. Идет промывка мозгов. И все это проектируется на молодежь, как будто она именно этого и хочет. Ей не полагается интересоваться абстрактным, мышлением самим по себе. Считается, что в этом случае она будет замороченной, грузящей, неаутентичной, неспособной показать свои настоящие чувства. Но в публичной сфере вообще не надо показывать свои чувства. Зачем это надо было бы делать? Эти все разговоры о человечности, это же ужас. Человек должен быть преодолен».

Тоска по аутентичности — это крайне любопытная вещь. Хочется подлинности, правдивости, настоящести, хочется соответствия действительности, творческой самостоятельности, оригинальности. Хочется, чтобы музыка была естественно встроена в твою жизнь. Не изображать из себя клоуна-музыканта, а быть человеком. И отражать то, чем ты являешься на самом деле, «быть самим собой». Корни американской тоски по аутентичности уходят в эстетику простоты и естественности, в «назад к природе», в Торо и Уитмена. (Любопытным образом, Торо и Уитмен были не чужды «естественной мистике», то есть потусторонности, разлитой в нетронутой природе, тут возникает, говоря языком сегодняшнего дня, тема психоделики, которая тоже оказывается связанной с аутентичностью.) Аутентичность — одна из центральных ценностей рока, фолка и кантри. В соуле и фанке крайне важно быть реальным soul brother, то есть реально чувствовать самому и давать почувствовать другим горение своей души. Из этого же ряда и комическая, то есть кажущаяся совсем неаутентичной, хип-хоп-озабоченность по поводу своего соответствия правде жизни, криминально-фантасмагорическому гетто-реализму. Хиппи с их «естественной мистикой» и «освобождением инстинктов» были крайне чувствительны к аутентичности и интенсивности переживания. Панк относился к аутентичности двояко: с одной стороны, он был резко против лицемерного рок-позерства и маньеризма, панк развил собственное представление о подлинном, честном и интенсивном.

С другой стороны, в панке масса игры, делания вида, иронии, прямого издевательства.

Легенда о блюзе похожа на легенду о золотом веке: вот раньше существовало нечто подлинное, настоящее и бесконечно ценное, чего сегодня уже нет. Блюз, с одной стороны, прост, но с другой — неподражаем, невоспроизводим.

Блюз устроен несложно, он упорно повторяет один и тот же рифф, одну и ту же загогулину, и вот в этой маниакальной упорности, в напряжении дребезжащей гитары и немолодого голоса, в сочетании этого напряжения со свободным ритмом, с раскованностью и есть первый секрет блюза. Блюз полупуст, но того, что есть, оказывается вполне достаточно.

Вторая характерная особенность блюза — это неподдельные сконцентрированность, серьезность и безрадостность. Блюз не то чтобы мрачен, блюз меланхоличен. Блюз не нагоняет театральную тоску, в блюзе (кажется, что сам собой) проявляется невеселый взгляд на устройство жизни.

Блюз

Ностальгия по блюзу — это ностальгия по такому состоянию человеческой души, когда окружающие обстоятельства жизни непосредственно проявляются в музыке. Это тоска по непосредственной связи между обстоятельствами жизни, состояниями души и внешним видом произведения искусства.

Ведь сами по себе страдания вряд ли кто-то хочет пережить по доброй воле, тем более страдания изгоя или раба, и вряд ли интересны рассказы о маете и муках, чужое монотонное нытье, как правило, раздражает. Но вот когда песни производят впечатление выстраданных, когда в голосе певца, в звуках его гитары, как нам кажется, спрессован его реальный жизненный опыт, тут наше сердце тает, тут нас пробирает до костей.

Это кажущееся присутствие реальной жизни в блюзе, а потом и в роке называли аутентизмом. Иначе очень сложно объяснить, как так получается, что голос Тома Йорка или Тома Уэйтса звучит как будто из самой глубины реальной жизни, нашей собственной жизни.

При этом ясно, что нет такого закона природы: кто больше всех страдал, тот убедительнее всех сочиняет страдальческие песни, кто больше всех любил, тот сочиняет самые убедительные песни о любви. Следует с крайним скептицизмом относиться к представлению, что в музыке непосредственно (то есть аутентично) проявляется или выражается душа народа или же ее типичные черты, страдания народа, невыносимые условия жизни и т. п. Убедительные песни о любви поет тот, кто научился это делать, к песням о тоске, одиночестве и страдании это относится в той же степени. Это все примеры медленного культивирования и радикализации тех или иных музыкальных форм, той или иной акустической картины. Тоска по аутентичности не видит этой культивированности, сделанности, тоска по аутентичности исходит из того, что «что внутри, то и снаружи» или даже «что внутри, то должно быть и снаружи».

Очень часто у нас появляется ощущение, что в данном конкретном случае мы имеем дело с обманом, ношением чужих одежек, двуслойностью. Тогда тоска по аутентичности — это тоска по однослойности, по несклеености, то есть по ярко и зримо воспринимаемой целостности.

А аутентичная музыка — это та, которая на некоторое время приглушает тоску по аутентичности.

Сонграйтеры снова в строю

Многие сонграйтеры, как кажется, находят темы своих песен, глядя вокруг себя, рассказывают реальные истории, наполняют тексты деталями, взявшимися «прямо из жизни» — из своего личного опыта или из опыта близких людей. И разумеется, стараются избегать показухи, театра, искусственности и наигранности (похоже, что и стремление играть импровизационную музыку связано именно с чувством, что формат сочиненной, разученной и точно исполняемой песни — это нечто искусственное, театральное и потому неподлинное).

Сонграйтеров можно выстроить по ранжиру по мере удаления от идеала аутентичности. С одного края находятся патологические меланхолики вроде Даниэля Джонстона. Далее следуют некрасивые и нестильные ребята себе на уме, ранимые и поломанные. Это анти-фолк-сцена, а также Jad Fair или Casiotone For The Painfully Alone. Далее идут люди с широким культурным горизонтом, для них аутсайдерство — сознательный выбор. Это такие фигуры, как Дэвид Граббс (David Grubbs), Уилл Олдэм (Will Oldham, Bonnie Prince Billy). В стороне, но в принципе неподалеку находятся так называемые «оригиналы и эксцентрики», недураки, валяющие дурака, антишоумены — такие, как немец Хельге Шнайдер (Helge Schneider) или финн М. А. Нумминен (М. A. Numminen).

Далее начинается, очевидно, центр поля, густо заселенный теми, кто рассматривает музыку как набор устоявшихся жанров, умений, правил и авторитетов и пытается изо всех сил как можно лучше «работать в жанре лирической песни». Это разливанное море сонграйтеров, отличающихся друг от друга разве что тем, насколько у них искренняя манера произнесения текста, насколько нефальшивая интонация. Тут начинается и так называемый «рок». И на самом дальнем краю, где уже никакой «аутентичности» и нет, обитают большие мастера, писание песен для них — рутина: U2, Элтон Джон, Бьорк. В стороне, но в принципе неподалеку обитают рутинеры и профессионалы, эксплуатирующие искренность, надрыв и шизоватость, скажем Том Уэйтс или Том Йорк.

Собственный мир художника

Что же происходит с аутсайдерами, почему их искусство оказывается таким убедительным? Ведь дело не ограничивается The Godz или The Shaggs, подавляющее количество интересных музыкантов — аутсайдеры или же на них очень похожи: Кэптн Бифхарт, Сан Ра, Джон Фэи, Ли Скретч Перри, Suicide. Краут-рок — это аутсайдерский рок. Самоизолированы и Kraftwerk, и масса индустриальных проектов, и так далее до немецких групп Bohren und Der Club of Gore и Workshop или американских NNCK и Sunburned Hand Of The Man. Может быть, все дело в самоизоляции?

Дело тут, как кажется, не столько в замкнутости и изолированности художника, в повернутости его глаз внутрь себя, но в том мире, который в результате варения в собственном соку возникает. Пресловутый «собственный мир художника» есть интерференция систематических ошибок. Под ошибками имеются в виду привычки, приемы работы, взгляды и намерения. Ошибками они могут оказаться только при сравнительном взгляде, когда известна норма, но ситуация изоляции, ограниченности оперативного пространства этого сравнения с внешней нормой как раз и не предполагает. Кроме того, эта внешняя норма, правильные гитарные аккорды какие-нибудь, — это вовсе не закон природы. А про многие вещи, которые делаешь по привычке и не очень контролируешь, трудно сказать, правильно ли ты их делаешь или нет. Ставшие закономерностями «ошибки» причудливо срастаются друг с другом, на них образуются новые наросты и «неправильности»: неправильно собранный паззл затвердевает.

Примеров можно привести массу: компакты или книги дома на полке стоят «неправильно», в библиотеке это было бы скандалом, но у меня Бах стоит за Кейджем, а Телеман, которого логично было бы придвинуть к Баху, оказался за итальянскими операми и кантатами. Дело в том, что итальянские кантаты плавно переходят в барочные кантаты, а те — в немецкие барочные кантаты, тут и Телеман к месту. А рядом с Кейджем была дырка, и я засунул туда Баха, кроме того, Баха и Кейджа объединяет то, что я их слушаю редко. А мог засунуть не Баха, а пение тибетских монахов. Кое-кто кидает книги на пол рядом с кроватью или использует пустые стеклянные банки для хранения в них карандашей. Это пример ошибки (нарушение правила, что использованную упаковку надо выбрасывать), которая получила иное значение и вросла в круговорот жизни.

Нечто аналогичное легко себе представить и в отношении музыки, а также в отношении творческой и жизненной позиции. История постепенного усложнения самодельного синтезатора группы Silver Apples являет как раз пример такого сорта: характерным образом, техническая невозможность перенастроить осцилляторы для извлечения второго аккорда привела к тому, что группа исполняла песни, состоящие всего из одного аккорда. The Shaggs не имели понятия, как собрана ритм-н-блюз песня, на какие доли такта приходится какой удар, тем более они были не в курсе тонких эффектов синкопирования. Но они научились синхронизировать партии инструментов, синкопы, конечно, никуда не делись, девушки из своих постоянных и нерефлексируемых ошибок развили автоматизмы организации ритма. Аналогичным образом можно проинтерпретировать и историю записи альбома «Trout Mask Replica». To же самое относится к пресловутой интонации пения.

Художник оказывается заперт в прочно собранный паззл привычных ему операций, идей, переживаний, предметов. Он заперт в непроницаемом танке этого самого «своего мира». Он культивирует собственную наивность и самодурность, радикально злоупотребляет своим невежеством и своей ограниченностью. И выставляет их напоказ. И притом навязчивым образом.

А чем тогда оказывается искусственность, рождающая подозрение в неаутентичности? Неаутентичность — это несросшесть собранного паззла (даже правильно собранный, но не сросшийся паззл неаутентичен, потому профессионализм делу не помогает, а вредит), зримость сшивающих его белых ниток. Это, очевидно, происходит, когда жар безумия художника недостаточно силен, когда художник недостаточно последователен, когда он недостаточно присвоил (то есть встроил в мир своего кругообращения) внешние идеи, ухватки и предметы. То есть когда связность и последовательность «его собственного мира» недостаточна.

Тут становится возможным пролить некоторый свет на одну из самых крупных проблем музыки — почему наиболее оригинальные явления моментально окостеневают и более неспособны развиваться, они обречены на самоповторение с быстрой потерей своей интенсивности. Наверное, оттого, что наиболее оригинальные явления одновременно являются и наиболее связными и последовательными (когерентными и консеквентными), они похожи на хорошо оптимизированный механизм, который уже не в состоянии сойти с траекторий своего движения, со своих внутренних рельсов.

Есть ли гарантии успеха творческого процесса? Конечно нет. Если ты превращаешься в единственного представителя своей собственной экзотической культуры, то ты идешь на большой риск. В идеале единственный носитель собственной культуры и не задает вопроса, имеет ли смысл это превращение или нет, он постепенно закукливается, не видя, что с ним происходит.

Таким образом, на предательский вопрос: «А интересной ли окажется продукция отшельника?» — общий ответ таков: скорее всего, нет. Если накрученный им вокруг себя «свой музыкальный мир» достаточно плотен и когерентен (и хочется добавить — бредов, то есть независим от распространенных штампов), а мы, в свою очередь, разделяем многие фобии и заморочки автора, то есть ненавидим и игнорируем то же, что ненавидит и игнорирует он, то мы сочтем его музыку интересной.

Отшельника при этом не нужно представлять себе буквально, ведь речь идет о замкнутости пространства операций: даже если кто-то ищет музыку денно и нощно, это вовсе не значит, что он вышел в широкий мир, нет, он по-прежнему сам собирает себе хлам в соответствии с собственными критериями и представлениями.

А если критерии разделяют еще много кто, если эти критерии — широко известные штампы? Пример такого сорта дает нам техно (или панк-рок, или металл, или брейккор). Техно вполне самоизолировано, набор операций и необходимых для них талантов был быстро ограничен. Получается, что широко известные примеры коллективной косности — это примеры коллективного отшельничества.